Студентка Литературного института имени Алексея Максимовича Горького, семинар Сефа Р. С. и Торопцева А. П.
Обложка журнала
Где можно найти самый первый номер «Московского вестника»? Не спросите у меня вы, а я вам могу рассказать. Его учетная карточка стоит в небольшом продолговатом деревянном ящике, радом с бесконечно створчатым окном, в которое смотрит Спасская башня. Но добраться до нее не просто, потому, что «Московский вестник» стоит не в алфавитном порядке, и только библиотекарь знает, что он есть.
Первый номер был тогда, в 1827 году, вовсе не номером, а первой книгой. Хотя чего скрывать, «Московский вестник» журнал с несколькими точками отсчета: 1809, 1827, 1990, далее без перебоев.
Журнал 1809 года, уставший от долгого хранения, оправился на ремонт, пришлось заказать первую книгу за 1827 год. Никакой таинственности или налета библиографической редкости. Мне вынесли заново спеленатый крепкий, чистый, одетый в голубой картон, экземпляр, но без опознавательных знаков.
Все подтвердилось на тонкой первой странице, где после форзаца значилось: «Московский Вестник» Журнал, издаваемый М. Погодиным, часть первая, Москва, в Университетской типографии».
Дальше обнаружились странности:
- В оглавлении не значились авторы произведений.
- Произведения были не по порядку, а по разделам. Причем одни разделы перемешивались с другими.
- Сами названия разделов озадачили: Стихотворения, Проза, Науки, Критика и Библиография, Смесь.
Разворот обложки первого выпуска
В конце концов, содержание находится в конце, а читателю пристало заходить с парадного входа.
А тут нас встречает г-н Ординарный Профессор, Статский Советник и Кавалер Алексей Мерзляков. Кто этот г-н, можете меня не спрашивать, я вам все равно ничего больше не смогу сказать, кроме того, что он позволил выпустить этот номер журнала в продажу с условием, что один экземпляр передадут в цензурный комитет, другой в департамент министерства просвещения, два в Императорскую публичную библиотеку и один в Императорскую академию наук.
Если считать цензуру привратником, то потом мы сразу попали в тронный зал. Здесь нет докучливых бюрократов, здесь Пушкин читает главами своего «Бориса Годунова».
- Еще одно, последнее сказанье –
- И летопись окончена моя,
- Исполнен долг, завещанный от Бога
- Мне, грешному. Недаром многих лет
- Свидетелем Господь меня поставил
- И книжному искусству вразумил;
- Григорий
- Борис, Борис! всe пред тобой трепещет,
- Никто тебе не смеет и напомнить
- О жребии несчастного младенца, –
- А между тем отшельник в темной кельe
- Здесь на тебя донос ужасный пишет:
- И не уйдешь ты от суда мирского,
- Как не уйдешь от божьего суда.
Известно, что поэма «Борис Годунов», где в единый клубок сплелись человеческие, политические амбиции, историческая неизбежность и личная воля печаталась по главам из-за невозможности в миг преодолеть цензуру. Глава, которую мы видим в «Московском вестнике» завершает экспозицию романа. Перед читателем выведен последний персонаж, который только что переродился из молодого схимника в алчущего власти и приключение разбойника.
Стихи сменяет проза. И сразу такая, чтобы читатель никогда бы не оторвался от журнала. Я сама читала с беллетристическим интересом. Да и как бы вы это читали, если повесть про некого Джулио была поведана самим Бонапартом, переведена и напечатана в немецком издательстве, а уж потом пересказана для русского читателя. Ох, и история, доложу я вам! Страсти, настоящие человеческие страсти: запретная любовь, предсказание провидца, монастыри, страшная развязка. Куда уж тут «Повестям Белкина», там все просто, по-детски. А здесь, романтизм чистейшей воды без примеси простоты языка и сюжета.
«Днем не выходя из кельи, а ночью блуждая среди могил, он носил в душе своей чувство, которому не мог ни противостоять, ни повиноваться». (1)
И как после этого смеют утверждать отдельные знатоки стиля, что русский язык не терпит деепричастных оборотов в начале? Что мы видим, мы видим, что модник Пушкин, не иначе, увел нас от этого, насытив текст действенностью глаголов. А раньше, господа, с читателем предпочитали играть. Правда, иногда заигрывались, и нарывались на зевок. И я, признаться не сдержалась, смотрите и судите:
«Абен-Гамешь размышлял о судьбе человеческой, о превратности счастья, о падении царств, наконец, о сей самой Гренаде, завоеванной неприятелем среди удовольствий, вдруг переменившей цветочной гирлянды на цепи; он видел как сии граждане в праздничных одеждах, оставили свои кровы подобно гостям, изгоняемым пожаром из комнаты пиршества.» (2)
Замечу, что предложение взято из произведения с интригующим названием «Приключения последнего Абен-серага».
Даже, если мне будут щекотать обе пятки, я и тогда ни за что не вспомню, что за приключения были у Абен-серага. Я могла бы утонуть в них, но предпочла спастись, не дочитав.
Я покидала прозу без сожаления, и с разгаданной тайной. Прозы, действительно, мало, потому что она еще так слаба, что ей нельзя слишком много света. Витамины, доктор, суконный режим – она должна поправиться. Мы с вами знаем, она поправится. Журнальный «прозаический» срез дает представление, о пути, которым шла литература, как много было текстов, и как мало из них осталось в истории.
«Просьба к туристам, которые будут в Сардинии посмотреть архив.» Если я поеду в Сардинию, я обязательно посмотрю архив. Если ко мне обратятся с подобной просьбой со страниц современного журнала, клянусь, я тоже пойду туда, куда меня попросят. Обращаться, в «Московском Вестнике», было принято в разделе «Критика и библиография» в рубрике «Иностранная переписка». Действительно, если есть спорное утверждение, которое приводится в журнале, отчего же не попросить уважаемого читателя его проверить. В остальном, «Иностранная переписка» содержит сведения о новых исследованиях, книгах, готовящихся к печати и прочих филологических новостях зарубежья.
После чести, отданной прозе и любопытству, удовлетворенному заморскими новостями, стоит снова войти в кружок поэтов, где не чураются ни переводов и стихов собственного сочинения.
Золото и булат
- «Всё мое», – сказало злато;
- «Всё мое», – сказал булат.
- «Всё куплю», – сказало злато;
- «Всё возьму», – сказал булат.
Коротенький перевод с французского Пушкина А., который был сделан еще в 1816 г., но опубликован впервые в 1827-м.
«Французская поэзия» Пушкина соседствует с «немецкой» Веневитинова. В журнале приведен монолог Фауста из Гете. Отмечу, что отголоски Гете слышны в более позднем стихотворении А. С. Пушкина «Пророк». Единое поэтическое поле, где нет разделения на сеятелей и собирателей, расстилается перед читателем литературного журнала 19 в. «Диалогами поэтов» вполне можно было бы озаглавить стихотворные страницы журнала.
Мы видим Н. М. Языкова, который обращается к хорошо всем знакомому А. С. П., со словами:
«Два сына Руси православной,
Два первенца полночных муз,
Постановили своенравно
Наш поэтический союз».
Пушкин и Языков современные друг другу авторы, которых еще не наградили школьными ярлыками и «оценками влияния на русскую литературу».
Здесь же соседствуют две разные жизненные позиции, сопоставить которые в любом другом месте, кроме как на страницах журнала было бы сложно.
- «Вы видели: я не боюсь
- Ни пуль, ни дротика куртинца;
- Лечу стремглав, не дуя в ус,
- На нож и шашку кабардинца»
- (Д. Давыдов из стихотворения «Полу солдат»)
- «Мы привыкаем к чудесам,
- Потом – на все глядим лениво,
- Потом – и жизнь постыла нам:
- Ее загадка и развязка
- Ужа длинна, стара, скучна,
- Как пересказанная сказка
- Усталому пред часом сна».
- (Д. Веневитинов из стихотворения «Жизнь»)
В двадцать два года написал Веневитинов свою «Жизнь». В 1827 году он умер, не сделав по словам современников, многого для русской поэзии. Насколько отличен тон его стихотворения от бойцовской удали Дениса Давыдова, которому в 1827году исполнилось сорок три года. Кажется, гусарский кураж, шашка, да шампанское избавило Давыдова от гнетущей безысходности, которой проникнута поэзия Веневитинова.
Не лишним будет упомянуть о Федоре Глинке с его опытами в священной поэзии и аллегорическими стихами. Глинка, найдя истинное начало поэзии в аллегории, и отметив «житийный» характер басен, в своих стихах на духовные темы однозначно придерживался высокого аллегорического стиля.
«Слог растянут, но правилен, почти всегда благороден, исполнен новых и удачных выражений, богат картинами».
«...Белые стихи, гладки, но хотелось бы иного...».
«...Однообразие и неопределенность...» (3)
Статья о стихах Ф. Глинки принадлежит известному критику того времени Владимиру Павловичу Титову. (4)
Совсем другие отзывы касаются «Опытов священной поэзии». Журнал не содержит самих стихов, но критика на них более, чем лестна.
Получается, что и Д. Давыдов и Ф. Глинка – поэты предпушкинской поры, скажем, оптимисты. Можно по-разному объяснять различия в духе поэзии, но где еще сегодня, придется сопоставить Давыдова и Веневитинова, Глинку и Пушкина, Хомякова и Языкова. Антологии, собрания сочинений, подборки, пожалуй, если не задаться целью, то никогда и не узнаешь, как в единый момент времени воспринималась современниками действительность.
«Многоуважаемый, Василий Андреевич, вы не правы насчет Гамлета», или: «Многоуважаемый Петр Андреевич, вы погорячились в своей статье в «Телеграфе», - так вполне мог сказать Степан Петрович Швырев (5) Жуковскому и Вяземскому в каком-нибудь салоне. Однако, он сказал это на страницах журнала «Московский Вестник».
Казалось бы, ответы и ссылки на статьи в журнале, который ни я, ни вы думаю не читали, но разве не интересно узнать, что Гете в своих рассуждениях о Гамлете придерживался того мнения, что на незрелую душу Гамлета был возложен великий подвиг, совершить который он смог. Не печален для него образ принца Датского, не пассивен, а энергичен и проникновенно наивен в своей жажде победить. Гете облек свои рассуждения в небольшую пьесу, где актер, играющий Гамлета, описывает образ своего героя, сливаясь с ним самим для читателя и зрителя.
Что до возражений Вяземскому, то они связаны с утверждением последнего, что сатиры, а не оды есть начало поэзии. Не буду приводить доказательства Швырева, предпочту использовать их от первого лица, присвоив себе их глубину и оригинальность. Для неискушенного читателя приведу окончание статьи:
«Критик желал бы, чтобы она [поэзия] восставала против предрассудков не только общества, но и языка, чтобы Поэзия при начале своем имела целью – очистить нравы, преподать правила грамматики и насмешкою изгнать все нечистое из языка и общества. Не такова цель сего благородного искусства – самая насмешка не ею действует первоначальная Поэзия. Она любит средства положительные: - она, богатая мыслью и чувством, вдохновенная делами доблести запоет языком гармоническим и чистым – и невольно приучит слух к звукам стройным и правильным.» (6)
Но читателя пора выпустить на простор, не стоит томить его салонными разговорами, записями в альбом и витиеватыми статьями-уколами. Широки просторы для ума, жаждущего познания. И хотя мой ум вполне был доволен и узким кругом литературных знакомцев, но отчего не взглянуть в сторону философии, истории, зодчества и даже «магнетических свойств фиолетового луча». Философы разыграли передо мной разговор в духе диалогов Платона, где некий Евгений пытался отыскать единую меру для всего изящного. Отыскал он ее, правда, еще на первой странице, но до последний пытался убедить окружающих в своей правоте. На мое счастье окружающих было не так много, иначе в журнале бы сие исследование не уместилось.
История содержала серьезный разбор «Русской правды», где стало понятно, что все древнерусские князья были люди хорошие и жили по написанному закону, а убивали друг друга исключительно по статье «око за око». Жаль фиолетовый луч даже с магнетическими свойствами не пробил потемки моего сознания, поэтому отсылаю вас просто к странице 177 журнала. Перечитала написанный абзац – зло написано, но менять не буду, а объясню причины. С одной стороны темы, которые затронуты, важны и не видно, что авторы не ограничивают себя кругом вопросов, о которых можно рассуждать, а о которых нет. Я же скорее привыкла, что про науку мне пишут в «Науке и Жизни», про философию в «Вопросах философии», а историю... А про нее не пишут, ее переписывают. Как итог, мое недовольство вызвала непривычность материала. В дальнейшем прошу присылать ваши мнения и впечатления. С удовольствием заменю абзац.
Не буду утомлять рассказом о написанной в лучших традициях сухого научного стиля статье о сравнении Южной и Северной Франции. Отмечу, что если раньше меня эта тема хоть как-то волновала, то теперь уже никогда волновать не будет. Умолчу о рекламной статейке про детскую книжку, переведенную с английского, задачках, заданных Академией наук, о... Нет, молчать значит молчать.
Прежде чем совсем распрощаться, хочу отметить вещь, которая показалась мне удивительной, живой и интересной. В 19 веке уважаемый издатель решил стразу поговорить откровенно со своим читателем. Он не хотел обмануть ни его ни своих ожиданий, он очертил круг тех, с кем ему будет интересно. Не это ли, только с помощью различных фокус-групп, маркетинговых анализов, опросных листов делают современные предприниматели. Мне кажется именно это. Только исследования ведутся, как в шпионских фильмах, с целью узнать и поймать человека на крючок его зависимости. Раньше, видимо, с этим было проще, а, может, принято было выйти и сказать, что я буду издавать журнал такой-то и такой-то, что я хочу, чтобы вы его читали, и хочу, чтобы вы думали со мной, а вы друзья мои решайте: будем мы идти вместе или нет.
Технически проблема такого диалога решена Погодиным в двух письмах: первое – письмо издателю с вопросами: зачем?, для кого?; второе – письмо издателя с ответами.
Сейчас можно представить эти письма следующим рекламным объявлением:
«Я собираюсь издавать журнал не о моде, не о сплетнях, не о конях и не об ассигнациях». «Что может быть интересного в мире, кроме этого?», - спросят меня. Я отвечу. Может быть удовлетворение страсти к познанию, прикосновение к произведениям ума творящего, погружение в научные глубины. Изящная словесность, науки, критика, смесь (материал для науки, пропитывающий путешествия, анекдоты, изыскания и пр.) – все это наполнит журнал содержанием, которое даст пищу отличную от повседневной жаждущему уму. И я, как издатель, верю, что не только сплетни, кони, мода, ассигнации могут увлечь образованного человека в России».
Не знаю насколько подписался бы Погодин под моим объявлением, надеюсь, что да. И еще надеюсь, что вы как-нибудь спросите меня: «Где найти журнал «Московский Вестник?».