А. С. Пушкин, М. П. Погодин и «Московский вестник»
Осенью 1826 года после приезда Александра Сергеевича Пушкина в Москву Дмитрий Владимирович Веневитинов предложил поэту совместно основать новый журнал под редакцией М. П. Погодина. Соглашение об издании состоялось. Михаил Петрович Погодин был назначен официальным редактором этого русского двухнедельного журнала, издававшегося с 1827 по 1830 год. Уже 6 ноября 1826 года он получил разрешение на издательскую деятельность. Обо всем этом есть сведения в 6-м томе Энциклопедического словаря.
Костяк редакционного коллектива составили «любомудры», те самые, которых в седьмой главе «Евгения Онегина» Александр Сергеевич назвал «архивными юношами».
Пушкин не стал рядовым сотрудником «Московского вестника»; ему было оговорено право решающего влияния на направление издания. Редактор М. П. Погодин писал Пушкину: «Журналист ожидает обещанной инструкции». Такое положение наиболее соответствовало намерениям Александра Сергеевича.
Пушкин собирался объединить вокруг нового «Московского вестника» все лучшие силы русской литературы, уцелевшие от декабрьского разгрома, – В. И. Тумановского, Н. М. Языкова, Е. А. Баратынского, Ф. Н. Глинку. Конечно, не без согласия Пушкина, а скорее всего даже по его рекомендации Д. В. Веневитинов намеревался привлечь к сотрудничеству в журнале Грибоедова и его друга А. А. Жандра.
«Полевой, Погодин, Сушков, Завальевский, кто бы ни издавал журнал, все равно. Дело в том, что нам надо завладеть одним журналом и царствовать самовластно и единовластно, – писал Пушкин Вяземскому 9 ноября 1826 года. – (...) Может быть, не Погодин, а я буду хозяин нового журнала».
Но кому это «нам»? Пушкин давно уже намеревался издавать журнал совместно с Вяземским. И теперь он приглашал его присоединиться к «Московскому вестнику». Но Вяземский не захотел войти туда ни на каких условиях. Он оставался в «Московском телеграфе».
Из «Переписки А.С.Пушкина» узнаем, что журнал «Московский вестник» начал выходить с января 1827 года. Первый номер был открыт сценой из «Бориса Годунова»: «Ночь. Келья в Чудовом монастыре». Смысл этой публикации ясен. О политической тенденции своей трагедии Пушкин в письме к Вяземскому от 7 ноября 1825 года сказал: «Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию, – навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат!»
Мнением Вяземского Александр Сергеевич очень дорожил и высоко ценил его как публициста. В письме Пушкина к Погодину из Михайловского от 31 августа 1827 года читаем: «В «Телеграфе» похвально одно ревностное трудолюбие – а хороши одни статьи Вяземского – но зато за одну статью Вяземского в «Телеграфе» отдам три дельные статьи «Московского вестника». Его критика поверхностна или несправедлива, но образ его побочных мыслей и их выражения резко оригинальны, он мыслит, сердит и заставляет мыслить и смеяться: важное достоинство, особенно для журналиста! Если вы с ним увидитесь, скажите ему, что я пред ним виноват...»
В семнадцатом номере «Московского вестника» за 1827 год А. С. Пушкин напечатал «Отрывок из неоконченной поэмы».
Казалось бы, давнишнее желание Пушкина исполнилось: он теперь имел свой журнал. Но уже первые номера «Московского вестника» настораживали его. Он все больше убеждался, что подлинного единомыслия с членами редакционного кружка у него не устанавливается. Увлечение любомудров немецкой идеалистической философией, на время оттесненное политическими страстями 1825 года, теперь возобновилось и стало заметно влиять на содержание журнала, в особенности на критику. «Московский вестник» все больше ориентировался на западноевропейские, и в первую очередь немецкие, философско-эстетические традиции; Погодин и Шевырев не особенно считались с мнениями Пушкина. К тому же поэт довольно быстро понял, что участие в журнале любомудров ему невыгодно.
Редакция «Московского вестника» с первых номеров пропагандировала «поэзию мысли», религиозные мотивы в искусстве и т. п. В четвертом номере журнала была напечатана статья М. А. Дмитриева «Опыты священной поэзии Федора Глинки». Автор этой статьи не обратил внимание на то, что в стихах Глинки есть и мотивы протеста. Главным он считал глубину религиозного чувства. Все статья почти неприкрыто направлена против Пушкина и его школы.
Вышла также статья С. П. Шевырева «Разговор о возможности найти единый закон для изящного». Главная мысль этой декларативной, программной статьи сводилась к тому, что чувство изящного «примиряет нас со всем миром», что искусство приводит «к согласию с самим собой и со всем миром, нас окружающим». Конечно, автор «Пророка» не мог согласиться с этими положениями.
Пушкин пытался сопротивляться этой тенденции.
В начале 1827 года Пушкин еще рассматривает «Московский вестник» как свой журнал. «Погодин не что иное, – отмечает он в письме к В. И. Тумановскому в феврале 1827 года, – как имя, звук пустой – дух же я, т.е. мы все, православные» (Переписка А. С. Пушкина. «А. С. Пушкин и М. П. Погодин», т.2, с. 362). Вместе с тем происходят вещи, которые он не может не замечать. В частности о выплате гонораров.
«Что ваши, т.е. наши? – писал он С. А. Соболевскому, одному из участников «Московского вестника», в ноябре 1827 года. – Погодин мне писал, а я виноват, весь изленился, не отвечал еще и не послал стихов – да они сами меня обескуражили. Здесь в Петербурге дают мне (а la letter - буквально с фр.) 10 рублей за стих, – а у вас в Москве – хотят меня заставить даром и исключительно работать журналу. Да еще говорят: он богат, черт ли ему в деньгах. Положим так, но я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами...»
Во второй половине февраля 1828 года Пушкин предлагал тому же Соболевскому узнать, может ли «Московский вестник» заплатить ему 2100 рублей.
Между Пушкиным и редакцией журнала возникали недоразумения и по поводу корректурных искажений (письмо Пушкина к Погодину от 19 февраля 1928 г.)
2 марта 1827 года в письме к А. А. Дельвигу поэт писал: «Ты пеняешь мне за «Московский вестник» – и за немецкую метафизику. Бог видит, как я ненавижу и презираю ее; да что делать? собрались ребята теплые, упрямые; поп свое, а черт свое(...). Я говорю: «Господа, охота вам из пустого в порожнее переливать. «Московский вестник» сидит в яме и спрашивает: веревка вещь какая (Впрочем, на этот метафизический вопрос можно бы и не отвечать, да NB)... Им же хуже, если они меня не слушают».
Пушкину было ясно, что немецкая идеалистическая философия и эстетика шли вразрез с новыми традициями в литературе и общественной жизни.
В своих опасениях Пушкин не ошибся. Вскоре редакция «Московского вестника» стала заявлять о своей благонамеренности уже безо всякого эстетического прикрытия.
Борьба Пушкина против примирительных тенденций редакции журнала не прошла, однако, бесследно. Совокупность материалов «Московского вестника» за вторую половину 1827 и первую половину 1828 года показывает, что под влиянием критики Пушкина редакция какое-то время воздерживалась от активной пропаганды немецкой идеалистической эстетики в ее крайних политически реакционных выводах. В журнале большое место стали занимать материалы, в которых прямо или косвенно вскрывалась экономическая и политическая отсталость тогдашней России.
Но журнал не удержался на этой позиции. Он постепенно превращался в сборник разноречивых и мало актуальных материалов. Погодин все больше и больше сближался с официальной идеологией. Пушкин отошел от активного участия в делах журнала.
Постепенно Пушкин все больше и больше охладевает к журналу, не оправдавшему его ожиданий. Но взаимоотношения Пушкина с Погодиным не прерываются и после закрытия «Московского вестника».
Сохранилось 32 письма Пушкина к Погодину и 10 писем Погодина к Пушкину.
В первых числах февраля 1837 года Погодин заносит в свой дневник следующие записи: «1. Слух о смерти Пушкина. Не верится. 2. Подтвердилось. Читал письмо и плакал (...) Плакал и плакал и думал о Пушкине. Вспомнил предсказание ему» (П. в восп., т. 2, с. 26).